Новости

Директор Центра социализации и персонализации образования детей ФИРО РАНХиГС Наталья Тарасова: "Стратегия полного дня – это cпасительная форма школьной автономии"

Для чего учителю нужен ассистент? В чем состоит главный парадокс Единого госэкзамена? Почему в дни кризиса многие дети не воспринимали онлайн-директивы, исходящие от учителей, всерьез? Об этом корреспондент сайта Президентской академии поговорил с директором Центра социализации и персонализации образования детей Федерального института развития образования РАНХиГС Натальей Тарасовой.

– Наталья Владимировна, когда утром мы с вами связались по телефону, вы сказали: «Вот только НИР закончу и сразу перезвоню». Поскольку вы представитель науки, то НИР (научно-исследовательская работа) для вас родная стихия. А вот школьный учитель, он тоже по сути своего ремесла исследователь? Или это две разные профессии?  

– Нет, все-таки у исследователя несколько другие компетенции. Поэтому строго скажу: если мы хотим, чтобы школа у нас была высокопрофессиональной, а родители могли спросить с учителя не только за присмотр, но и за образовательные результаты, то главная функция учителя – обучать и воспитывать. Как и записано в законе «Об образовании в РФ».

Исследовательская, аналитическая и экспертная деятельность – удел научных сотрудников. А учитель должен быть с детьми, это самое главное.

Следовательно, важно закрепить за ним лишь те функциональные обязанности, которые он должен, то есть, не может не выполнять. А далее удержать эту рамку от нашествия локальных актов, бесконечно увеличивающих список его долгов перед чиновниками. Знаете, в свое время учителей, которые, отведя уроки, мягко отстранялись от ребят, мы называли не совсем дипломатично «урокодателями». И, наоборот, очень ценили тех коллег, которые живут проблемами детей, активно встраиваются в массовые мероприятия, где происходит вся коммуникация, раскрытие талантов. Они вели элективные курсы, кружки, ходили в походы, отправлялись в поездки, посещали музеи. По сути, это были мастера полного дня, хотя таковыми они себя и не мыслили.

– И вы были среди них?

– Много лет, 23 года. В подмосковном Реутове, а потом, переехав в столицу, в Культурологическом лицее номер 1310.

Сегодня в Москве иные школьные коллективы колеблются по численности от тысячи до нескольких тысяч человек. Поэтому их руководители и не пытаются узнать свой контингент в лицо. Мне в свое время казалось, что самое разумное сочетание количества и качества где-то в пределах 400 учеников. Наш лицей был теплым домом для 120 детей, и все у нас было штучно. Мы знали каждого лицеиста по имени, занимались его интересами, и это было ценным для родителей.

Можно вспомнить много историй, когда взрослые приходили и с ходу выдавали нам свой кредит доверия: «Посоветуйте моему ребенку, он вас скорее послушает, чем нас с отцом». А ведь так и есть: даже в самой сложной ситуации ты в роли учителя, которому подросток доверяет, можешь руками разводить конфликты и одной улыбкой оберегать от неприятностей.

– Ваш коллега по институту во время XI Гайдаровского форума рассказал в микрофон интересную новость. В странах Европейского союза к каждому учителю прикреплен ассистент (младший учитель), который помогает ему готовить и проводить уроки, оформлять документацию. В школах организована специальная служба ассистентов, это дает любой стране огромное количество дополнительных рабочих мест. Что вы об этом думаете?

– Я думаю, что если бы мы в этой части разгрузили учителей, предоставили им право заниматься своей профессиональной деятельностью, то, наверное, и оттока такого из системы молодых специалистов не было.

Тем более, что попытки создать условия учителю для выполнения его исторической миссии предпринимаются со всех сторон. Слов сказано достаточно, все болевые точки обозначены. Еще предыдущий министр просвещения пообещала освободить учителя от всех бумаг, за исключением трех основных документов. Она их назвала: это рабочая программа по предмету, электронный журнал и электронный дневник.

В конечном итоге спустя некоторое время выясняется, что в оперативном порядке, то есть, в разгар учебного года, поставить заслон бюрократической лавине невозможно. А уже в новом учебном году стало понятно, что ту информацию, которую учителя собирают ценой недопустимых перегрузок, без них собирать будет некому. Все это многократно обсудили в СМИ, и снова воцарилась тишина. Трудно сказать, как новое руководство Минпросвещения будет разрешать сложившуюся ситуацию. И насколько неотложной посчитают управленцы тему бумажного перегруза учителя в условиях посткарантинной реальности.   

– Есть такая расхожая гипотеза: если к новаторскому начинанию не приделан тест, контрольно-измерительный материал, измеряющий исполнение этого новшества, то оно скорее всего останется в проекте.

– Следуя этой логике, школьную систему встроили в процесс максимально объективных измерений и оценок. То есть, теперь, получается, мы можем увидеть результаты индивидуального развития ребенка только через систему всевозможных контрольных точек. И они у нас множественно расставлены.

Так что пока мы, с одной стороны, разбираемся, что нужно сделать в поддержку учителя, как разгрузить его от избыточного административного давления, чем методически и творчески ему помочь, учитель, с другой стороны, всем своим существом и духом привязан к этим контрольным точкам. С четвертого и по девятый класс. А количество предметов, по которым надо писать ВПР (Всероссийские проверочные работы), начиная с пятого класса, увеличивается. Дальше у нас по очереди наступают ОГЭ и ЕГЭ, где результаты многолетних трудов педагога становятся известными миру. И здесь у меня появляется вопрос. Или, вернее, он давно меня волнует: каким образом люди, призванные реализовывать ФГОС (Федеральный государственный образовательный стандарт), не заметили отсутствие возможностей и инструментов для решения этой задачи? Ответ предсказуем: скорее всего, они приспособились к заданным контролерами шаблонам аттестации – путем натаскивания на них аттестуемых. Учитель старается  продемонстрировать хорошие результаты по своему классу, это ясно. Значит, он должен заранее для себя определить, как будет готовить к этим «контрольным точкам» учеников. На это уходит уйма времени, если учесть, что пакеты с запечатанными в них всероссийскими заданиями текут полноводной рекой в школы.

Но есть и хорошие новости. На днях новый глава федерального Минпросвещения Сергей Кравцов сказал, что ведомство разрабатывает программу, которая позволит ученикам в начале следующего учебного года наверстать упущенное в период самоизоляции. В дальнейшем проводить всероссийские проверочные работы он пообещал не ради контроля, а чтобы помочь детям в освоении пропущенного материала. Это правильно. Одно дело, когда проверяющая инстанция, пересекая порог школы, приглашает проверяемых дружно выдохнуть: «Это, мол, никакой не контроль, просто нам надо знать картинку по стране!» И другой формат, когда идет планомерная работа по выстраиванию продуктивной педагогики, задающей каждому ученику динамику его роста. Но тогда и оценка становится другой – «формирующей», при которой и сам ученик себя оценивает, и коллектив его товарищей по классу. Это обычная ежедневная обратная связь, как зарядка, помогает ему стать успешнее в учении, общении, саморазвитии.

– Вы говорите о ЕГЭ без подобающего пиетета. Почему?

– К Единому госэкзамену у меня всегда было двойственное отношение. Но сути дела это не меняет. Все равно я за то, чтобы не дать разрушить систему аттестации, созданную столькими людьми за столькие годы. Нельзя нажитый опыт просто взять и перечеркнуть. Но чем интересен в истории нашей школы этот конкретный текущий момент? Впервые в связи с коронавирусом несколько сотен тысяч одиннадцатиклассников, не устремленных в вузы, могут законно избежать ЕГЭ. Так, может быть, на будущее это как-то так и закрепить? Чтобы дети, которые в вузы не собираются поступать, могли получать аттестат по результатам текущих или годовых оценок.

– Все-таки, как вы считаете, что в этой форме аттестации требует доработки, а что устоялось и не вызывает нареканий?

– Сам формат заданий ЕГЭ, несмотря на очень серьезные изменения в содержании этих заданий, ставит выпускника перед необходимостью, уж извините, надрессировать себя на их выполнение.

– Иначе говоря, несмотря на многие опровержения достаточно авторитетных лиц, место для правильного ответа в этих тестах остается. По этому шаблону выпускная машина и определяет «интервал оценки» экзаменуемого?

– Все-таки остается, да. А в результате школу раздирает парадокс. С одной стороны, мы ставим задачу перед учителями формировать такие компетенции (навыки) у учеников как креативность, критическое мышление, коммуникация, коллаборация (сотрудничество). Разрабатываем новые инструменты для оценивания этих компетенций. А ЕГЭ, получается, несколько отстает от общего процесса. То есть, мы делаем в школе уже порой гораздо больше того, что закладывается в КИМы.  

К сожалению, до сих пор не удалось сопоставить содержание материалов ЕГЭ с тем, что предусмотрено даже в сегодняшнем стандарте. Ведь он изначально был нацелен на развитие детей, на принцип вариативности в их обучении. А сам формат ЕГЭ в большей степени выстроен на проверку узко заданного результата. Хотя число проблемных, практикоориентированных заданий заметно увеличилось.

 – Апрельское исследование, проведенное НИЦ социализации и персонализации образования детей в школах 72 регионов, оценивало их готовность к дистанту. И вышло (называем лишь один из показателей), что 40% учителей настаивают на участии в онлайн-уроках представителей семьи ученика. Какие выводы сделали из этой цифры организаторы опроса?  

– Данная цифра говорит о бессилии учителей в той ситуации, в которой они оказались. Надо напомнить, что образовательные  платформы «Российская электронная школа» и «Московская электронная школа» были открыты не вчера. В дни кризиса некоторые крупные частные компании предоставили свои ресурсы школьникам тоже бесплатно. Преподавателям стали доступны цифровые ресурсы по каждой дисциплине, под каждый урок, для каждого класса. А оказалось, что каждый второй педагог не смог удержать образовательный процесс без помощи родителей. И это не всегда вопрос их компетентности, а скорее способности к самостоятельной организации, внутренней мотивации учеников, многие из которых, очевидно, нуждаются в непосредственном контроле извне и не воспринимают серьезно онлайн-директивы, исходящие от учителей. 

Но и о компетенциях в области дистанционного образования надо думать, потому что мы не можем на семью перекладывать заботы, которые ее не должны касаться. Все-таки школа, повторяю, это дело профессионалов. И у педагогов появилось вопросов, хоть отбавляй. Как эффективно использовать эти платформы, организовать виртуальный урок, грамотно его спроектировать, обеспечить выполнение домашних заданий?

Пандемия откровенно подчеркнула методическую уязвимость учителя в zoom. На удаленке нужно было больше внимания уделять такой форме как перевернутый урок. Дети изучают самостоятельно материал по теме, а потом сообща выполняют в группах проекты, коммуницируя друг с другом.

– К сожалению, штатные учителя не умеют так же ловко, как иные их коллеги из частного сектора, «раздать экран»...

– ...чтобы ученики могли работать парами, командами! Все правильно. Это, пожалуй, в заданных COVID-19 условиях было важнее, чем транслировать тексты из учебника и задавать уроки на дом. При этом учащиеся начальных классов оказались в другой трудной ситуации. Находясь на удаленном доступе, они были лишены той традиционной заботы и внимания, которые отличают именно учителя начального звена. И родителям пришлось эту часть обязанностей педагога принять на себя.

В этом смысле лично для меня задача очевидна – предстоит комплексно отработать систему научно-методического сопровождения для учителя в условиях дистанционки. Что он должен делать, по каким регламентам? Какие средства и технологии подбирать?

– Другое исследование («Система дошкольного образования в период пандемии») охватило руководителей, педагогических работников и специалистов дошколки из 83 субъектов федерации. Как следует из него, около 30% воспитателей одной из основных проблем профессии считают дефицит времени. В первую очередь – на практическое освоение компьютерных, интерактивных технологий.   

– Что выявила пандемия? Родители не умеют семейно общаться (вместе рисовать, конструировать, делать аппликации). Зато, оказавшись один на один с ребенком, стали лучше понимать те его потребности, с которыми работают педагоги детского сада. А именно потребности в общении, принятии, новых знаниях, творческой реализации, распорядке дня. Они, возможно, не читали труды Корчака и Сухомлинского, но что-то, думаю, почувствовали. Кто знает, может быть, одна из стратегических задач общего образования – воспитывать в детях будущих родителей? В качестве «запасных педагогов» на случай форс-мажора.

– Согласны ли вы с тем, что одним из других возможных инструментов воспитания свободных раскрепощенных детей мог бы стать формат школы полного дня? И с тем, что это тот формат, в рамках которого чиновник оказывается не у дел?

– Главное, чтобы люди поняли: стратегия полного дня – это не дополнительная обязаловка, а юридическая форма их творческой автономии. У нас каждая первая авторская школа, сколь ни мало их осталось, опирается на систему полного дня. Их безумно любят дети. Но эти центры интенсивного культурного взаимодействия уходят с педагогической сцены вместе с их создателями Анатолием  Пинским, Александром Тубельским. А так хотелось, чтобы ярких, светящихся вечером школьных окон было в стране как можно больше.

Поделиться в социальных сетях или отправить ссылку по почте: