Новости

Главный научный сотрудник ФИРО РАНХиГС Анатолий Цирульников об уроках школьных реформ: "Столбовой путь "сверху вниз" редко приводит к успеху"

Для чего российской школе нужна творческая пауза? Кто установит ее длительность? Почему отсутствие интереса к образованию в обществе это скорее хороший признак? Об этих и других парадоксальных уроках школьной истории страны корреспондент сайта Президентской академии поговорил с известным ученым, главным научным сотрудником Федерального института развития образования (ФИРО) РАНХиГС, академиком РАО Анатолием Цирульниковым.

 

Свежие идеи

– Анатолий Маркович, очень авторитетными и яркими людьми предлагаются в последнее время новые, не банальные проекты развития системы общего образования. Они касаются профилизации старшей школы, допускают свободные перемены учебных пространств и появление независимых центров аттестации знаний. К месту ли все это? Нужны ли сегодня школе свежие идеи?

– Мне кажется, что если интересные идеи, если они пригодны для реализации, то замечательно, что они есть. В этом смысле они всегда к месту. Потому что интеллектуальная жизнь, связанная с образованием, у нас, честно говоря, бедновата.  

Другой вопрос, всегда ли нужно торопиться с воплощением хороших и даже блестящих идей по формуле «от центра и до самых до окраин». Помните, что происходило, когда в кабинетах выдвинули идею оптимизации сельской школы? В результате этой инновации  за последние 15 – 20 лет было закрыто около 20 тысяч малокомплектных сельских школ. Это явилось одной из причин того, что двадцать тысяч деревень исчезло с карты страны.

– Как же отличить здоровую идею от опасной, деструктивной? 

– В свое время одну из глав книги по истории образования я назвал «Министр, который никому не нужен». Это не мои слова, а статс-секретаря, министра народного просвещения А. В. Головнина, сказанные им в середине XIX века. И не только о самом себе, а о положении министра народного просвещения в целом. Ну, это отдельная тема…

А тогда, в конце 1850-х годов, был создан, говоря современным языком, ВНИК – временный научно-исследовательский коллектив. При самом продвинутом тогда в России Морском ведомстве. В нем будущий министр Головнин обсуждал с другими «вниковцами» контуры той возможной реформы образования, которая наступит после или одновременно с серией реформ императора Александра. Но это пока планы, а что же на деле? Назначенный вскоре министром народного просвещения Головнин, во-первых, провел серьезную переоценку ценностей. Потому что при блестящем сочинителе графе С.С. Уварове, если прочесть его Всеподданнейшие отчеты Николаю I, на ниве просвещения все цвело, процветало, находилось «в безостановочном и повсеместном движении» – лучше не бывает.

И вот пришел новый министр, маленький, сутулый такой человек, и обратился к людям разных кругов общества, партий и убеждений с предложением дать правдивую картину положения дел. Давно этого никто не спрашивал, и многие откликнулись. И оказалось, что картина прямо противоположная – полный развал. И тогда он обратился к российским землям, разным учебным заведениям с предложением поделиться мыслями на тему «Что делать?». И посыпались горы предложений, записок, мнений, проектов от русских ученых, педагогов и из-за рубежа. Собралось два тома «Взглядов на высшее образование». И тома – на «низшее»…

Интересно, что власть отнеслась к этой работе с мест не как к какому-то дилетантству. Начали работать комиссии, анализировали почту. Зашумели учительские съезды, задумались ученые общества. Что Россия? Как Россия? Создавалось земское движение, народные школы.

Головнин запустил разные проекты. Государственные расходы на образование выросли в России вдвое и стали, пусть ненадолго, самыми крупными в Европе. Получили автономию и поддержку университеты. Сто двадцать одаренных молодых людей, кандидатов на разные кафедры, были отправлены учиться за границу, и через десять-пятнадцать лет загорится созвездие имен – Менделеев, Мечников, Тимирязев, Ключевский… Это были реальные, нужные стране реформы, не допускавшие приписок, имитации, кабинетных прожектов.

Человек в государственной машине

Но самое главное, по-моему, заключалось даже не в том, что министр Головнин делал, а чего он не делал.

Одни министры могли делать нечто такое, а он не мог. Скажем, допустить гласность, а потом преследовать за критику. Читать доносы. Сжигал их, не распечатывая. Пользоваться услугами тайных агентов, перлюстрацией – выписками из чужих писем, чем занималось тогда III отделение Его Императорского Величества Канцелярии, дабы узнать образ мыслей, настроения и действия подданных империи. Он часто сталкивался с непониманием в правительстве и других высших учреждениях, «разномыслием», как он это называл. И спустя четыре с половиной года был вынужден уйти в отставку.

У него была редкая даже в XIX веке черта: стараться не судить других. Говорил со свойственной ему математической точностью выражения: «Критиковать других легко, но вряд ли подобная критика может быть сколько-нибудь основательна и справедлива, ибо мне неизвестны все обстоятельства, все понудительные причины их действий, и поэтому я произношу суждение на неполных данных.  Критиковать себя очень трудно, ибо самолюбие прокрадывается в самое осуждение собственных действий и приходится вспоминать поговорку: «Унижение паче гордости»

Но суть этой истории, – сильного возбуждения «общественного мнения», ухода министра, обрыва реформы – состоит не  в столкновении хорошего человека  с плохими, или даже не с плохими, а просто сидящими в государственной машине, в то время как он – нет (ведь и сам писал в рукописных записках «Для немногих», что его никак нельзя считать членом правительства, которое тогда, в середине прошлого века, заведовало судьбами России, и не может разделить ни славы того правительства, ни упреков к нему…)

Нет, суть этой истории, по-моему, в другом. В столкновении людей из одной, хорошо известной нам государственной машины с человеком из машины неизвестной. Во всяком случае мы никогда в нее не садились, не изучали, не трогали рычаги. Да и не машина это…

У такого неизвестного нам «устройства» совершенно другие функции, способы деятельности. Другие ценности, цели…

Хотя можно, как показывает отечественная история, и насильственно проталкивать прогресс в массы.  Но это обязательно аукнется. Как это случилось с контрреформой (гимназия с двумя мертвыми языками, контроль, надзор), которую провел, идя против течения, явившийся на смену Головнину строгий министр, граф Д.А. Толстой (ставший позже министром внутренних дел).

По этой лестнице нельзя

– Вы говорите о двух стратегиях принятия решений. Первая – спускаем общую для всех идею сверху и реализуем. Другой вариант – разрешаем вырастить свою модель реальности, ответственность за которую несет ее инициатор. Почему этот, второй способ кажется вам продуктивнее? 

– Стратегии – часть той старинной машины, не сильно изменившейся более чем за 200 лет существования ведомства. Я это на собственной шкуре испытал. У нас в конце 1980-х годов тоже был ВНИК, где были собраны сливки образовательного общества. Олег Газман, Александр Тубельский, известные педагоги-новаторы. Люди, позже ставшие академиками, крупными деятелями образования, а тогда совсем молодые Борис Бим-Бад, Владимир Собкин, Александр Абрамов, Елена Ленская, Виктор Слободчиков… Там были и опальные в то время  академики В.В. Давыдов и будущий президент Российской академии образования А. В. Петровский. И художник Б.М. Неменский, и экономист Евгений Сабуров. Все, что ВНИКом нарабатывалось, было исключительно интересно и важно. Мы соревновались тогда с Академией педагогических наук СССР, предлагавшей свой пакет реформаторских мер. И когда «Учительская газета» напечатала две концепции развития образования (ВНИКа и АПН СССР), то стало ясно, кто выиграл и о чем идет речь.

Партаппаратчики потерпели поражение, и один из нас, замечательный историк Эдуард Днепров, стал первым избранным министром образования России. Некоторые из его товарищей по ВНИКу пошли к нему в заместители, советниками и т. д. Но когда мы попали в ситуацию уже не ВНИКа и даже не Центра педагогических инноваций, который потом возник на его месте, а в ситуацию органа государственного управления, то картинка очень сильно поменялась.

Мы не очень-то понимали, что представляет собой эта старинная машина. Помню, замы, советники пришли в министерство в джинсах. Местные работники понятия не имели, кто мы, и говорили: «По этой лестнице нельзя, тут ходит мини-и-истр...». А это здание на Чистых прудах, в котором еще Луначарский работал. 

В коридоре висели хмурые портреты в тяжелых золоченых рамах – Макаренко, Крупская… А Днепров сидел за старинным, с зеленым сукном, дореволюционным столом, в огромном кабинете, вдалеке, маленький такой. Я говорю: «Здесь витают тени Наркомпроса, отдай лучше детскому саду». Да ладно, говорит, потом. А потом не получилось, тени эти съели.  

А Евгений Сабуров, будущий министр экономики и вице-премьер в правительстве Силаева, был тогда замом Днепрова по экономике (я потом некоторое время в его кабинете сидел в августе девяносто первого и позже). Так вот, когда мы въехали в министерство на Чистых прудах, я заглядываю в кабинет к Сабурову, а он обрадовался, говорит: «Толя, помоги!». Забрался на стол и пытается стянуть со стены портрет Маркса. Посмеялись. Он-то тени эти чувствовал – поэт все-таки.

Мы трудно закреплялись на новых позициях, плюс  общая ситуация в стране. Был, как мне кажется, ослаблен тот потенциал связи с регионами, с общественно-педагогическим движением, на базе которого мы вошли во власть. Министерство как бы оказалось само по себе. Решения принимались позитивные, но эти живые линии с местностями, регионами, ослабли.

Да и не только это. Некоторые считают, что движение страны остановили противники перестройки, а мне кажется, что и мы, сторонники. Нам так многое было дано…

– Какой же урок следует извлечь будущим инициаторам масштабных преобразований? 

– Я бы не сказал, что если реформа идет снизу, то сверху ничего не надо. Тут сотрудничество верха и низа, разных слоев, групп, людей. Оно проявляется во взаимном уважении друг к другу. Не с точки зрения кресла, которое я занимаю, а в плане широты охвата проблем, багажа интеллектуального, который определяет квалификацию и ранг управленца.

– На протяжении летних месяцев в «Учительской газете» шло обсуждение вашего проекта «Земский учитель плюс», представленного на сайте Президентской академии 1 мая 2020 года. Академики, ректоры педагогических вузов, учителя высказались о необходимости создания сети федеральных центров – площадок «Земский учитель». Министерство просвещения тоже подключилось к разговору. Как вы оцениваете возможности реализации проекта?

– Я буду благодарен министру просвещения, если в самом деле это перейдет от обсуждения уже к реальным шагам. Но тут для меня, в частности, как историка, встает вопрос: а как мы будем действовать? Сверху, как обычно, волевым решением? Или иначе – совместим  верх и низ? Потому что столбовой путь («сверху вниз») очень редко приводит к успеху. Всегда есть опасность забюрократизироваться.

Не накануне

– В последнее время приходится слышать от некоторых спикеров нотки усталости: «Надо приостановить реформы, дать учителям  свободно выдохнуть». А вы ощущаете эту усталость? С чем она связана?    

– Педагоги поустали, это правда. Потому что в понедельник упало на голову это, прошла неделя – упало прямо противоположное. При этом поток «падающих» на школу документов носит эклектический характер. Связи между вчерашними и сегодняшними депешами не прослеживается. Нормальному педагогу становится некогда наедине с детьми остаться.

– А разве перевод отчетной деятельности в «цифру» не снижает их нагрузку?

– Хотелось бы верить! Но получается так, что в результате преподаватели ведут двойную бухгалтерию: и в цифре, и на обычной бумаге. К тому же… Несколько лет назад один из руководителей регионального министерства рассказывал, что из федерального центра к ним приходят постоянные запросы с требованием незамедлительного ответа. Однажды, оказавшись в центральном министерстве, он поинтересовался судьбой отчета. Оказалось, в него даже не заглядывали…   

Таким образом бумаги идут только в одну сторону. Отсюда возникает, в воздухе как бы висит, потребность паузы в государственных инновациях. Нет, не безделья. Не работы по старинке – имею в виду тишину, необходимую для обдумывания последующих шагов. Обдумывания не только в каких-то отдельных  группах ученых, а разных людей, которые сопричастны образованию или им занимаются. Еще раз: я говорю не о бездействии. Эта пауза, наполненная действительно просвещением и возвращением в обиход замечательных идей, практик (и вовсе не только из далекого прошлого), обращением на них внимания. И налаживания связей между педагогами, родителями, детьми и взрослыми гражданами вокруг того, что кажется им продуктивным и важным.  

Занимаясь историей образовательных реформ, когда-то я обнаружил странную закономерность. Всплески интереса к образованию, глубокие школьные реформы происходят в России, как правило, накануне социальных потрясений и катаклизмов. Был такой министр Иван Иванович Толстой, дал академические свободы университетам... Когда? В 1905-м году. В разгар первой мировой приходит министром граф Павел Николаевич Игнатьев и начинается уникальная образовательная реформа от детского сада до университета. Все слои общества в ней участвуют. А когда эта реформа обрывается? Прямо накануне октябрьской революции. Во время гражданской войны школьная реформа проходила не только в красном Наркомпросе, но во всех белых правительствах. Даже у зеленых, батька Махно в Гуляй Поле проводил реформу народной школы. Я раскопал в архиве: на Крымском полуострове, при Врангеле, за несколько дней до падения Перекопа собираются учителя, профессора, и до хрипоты спорят, сколько часов на математику, сколько на историю.

Вот и последняя необъявленная реформа, первая в истории «школьная реформа снизу» – началась в годы перестройки, а закончилась в августе 1991-го.

Задаю себе вопрос: почему все время накануне? Ответ можно найти отчасти у Ключевского. Он писал, что в критические периоды в обществе вдруг осознается нехватка положительных, созидательных сил. А где они формируются? В образовании, в культуре. Вот и обращаются к этим сферам, как за кислородом. Начинаются запоздалые преобразования, но – поздно! И потом о школе опять забывают до следующего катаклизма.  

Я полушучу: сегодня особого интереса к образованию не наблюдается, это хороший признак – может,  обойдемся малой кровью. Но это, конечно, нонсенс. В нормальном обществе обновление происходит постоянно, как естественная часть культурно-исторической практики.

Что касается сегодняшнего. Я думаю, что предлагаемая «творческая пауза» может длиться до того момента, пока общество в целом не почувствует необходимость существенных перемен. Никакого другого градусника тут нет.

Поделиться в социальных сетях или отправить ссылку по почте: