Новости

Эксперт ФИРО РАНХиГС Светлана Кривцова: "Чтобы противодействовать буллингу, нужна сплоченность неравнодушных"

Должна ли школа решать все проблемы ребенка? Кто отвечает на уроке за его «плохое поведение»? Чему учит западный опыт семейного воспитания? Об этом корреспондент сайта Президентской академии поговорил с ведущим научным сотрудником Федерального института развития образования (ФИРО) РАНХиГС, известным психологом, экзистенциальным психотерапевтом Светланой Кривцовой. 

Буллинг – это не «проверка границ», а цикл унижения

– Светлана Васильевна, в Федеральном институте развития образования вы руководите «Антибуллинг-Центром». Что это за явление – буллинг? Чем оно опасно для общества в целом? 

– К сожалению, буллингом сегодня называют все подряд. Господствует бытовой стереотип: «Если моего ребенка обзывают, то это травля». Конечно, буллинг совершенно не про это. 

И отсюда вытекает первая задача учителя: различать ее, эту эпидемию насилия, от рядового конфликта, который, как считается, делает нас только крепче. Но если тебя обозвали – обязательно ответь. Учись отвечать так,  чтобы обидчик понял: он не смог тебя унизить. Учись отвечать с юмором! (Это лучше, чем промолчать или пожаловаться на то, что тебя начали травить.)

Во все времена в детских коллективах, в школе, в частности, проверяются границы, умение их защитить. Это замечательная тренировка, укрепляющая личность. Но буллинг это совершенно другая история, в которой должны сложиться воедино несколько негативных факторов. Это ситуация, в которой по каким-то причинам данный конкретный ребенок не может себя защитить, потому что силы неравны. Это изначально нечестный поединок. В нем одна из сторон по каким-то причинам (и в них нужно разбираться) выиграть не сможет. Причем нанесение ущерба, ранений, оскорблений продолжается не менее полугода. Это не то, что тебя дернули за хвостик, потому что ты кому-то нравишься, а многосерийный цикл целенаправленного унижения человека при явном превосходстве того, кто нападает. 

– Какие же цели преследует обидчик? 

– Они отвратительны. Повышение собственного статуса за счет более слабого. Это и есть то, что хороший воспитатель и должен пресекать на корню. Потому что это прежде всего нехорошо для того, кто этим занимается. 

– Умный квалифицированный учитель, классный наставник. Этого достаточно, чтобы очистить общее образование от скверны буллинга?

– Нет, один он ничего не сделает. Чтобы противодействовать этому виду агрессии, нужна «сплоченность неравнодушных». Так и называется моя книжка, вышедшая в 2012 году в издательстве ФИРО. А сплоченность неравнодушных подразумевает взаимодействие и активность людей по горизонтали. Когда они встают со стула и начинают что-то делать не потому, что им сверху по вертикали прислали распоряжение, по которому надо отчитаться. А потому, что они осмотрелись вокруг, их сердце что-то тронуло. Может быть, сострадание к какому-нибудь Ване Птичкину или глухая безжизненная атмосфера в школе. И вот они готовы, собравшись друг с другом, это обсудить и спросить себя: «Что мы можем сделать?»

К слову, все западные школьные системы держатся исключительно на общественных организациях. Там школьные проблемы решаются не государством, а сообществом людей. И помощь детям там оказывается через общественные силы. Общественная инициатива имеет большой авторитет, те самые связи по горизонтали.

На сломе концепций

– С другой стороны, вслед за европейской педагогикой мы иногда возлагаем на школу не свойственные ей функции. Так сказать, абсолютизируем ее возможности. Она и теплый дом, и центр диагностики, и служба персональной психологической помощи. Не слишком ли много задач мы ставим перед этим институтом?   

– Что касается размышлений о месте школы в современном обществе, скажу вам так. Мы находимся на очень серьезном повороте, даже, сказала бы, на сломе концепции школы. И связан он с представлением о том, чтО, собственно, общество должно передавать грядущим поколениям через «переговорный пункт» этого социального института. Прежде, когда мы учились в школе, времена были такие и традиция была такой: воспитанием детей должно заниматься государство. При этом родители должны были уходить работать как можно раньше. Мне было 1,5 месяца, когда моя мама вышла на работу. Потому что начался учебный год, а она была классным руководителем 5 «б» класса. Для того, чтобы дети не пропадали в беспризорном состоянии, были придуманы ясли. 

Получается, что уже с двухмесячного возраста государство брало на себя функции воспитания. И продолжалось это поколение за поколением, десятилетие за десятилетием. Но сейчас картина действительно изменилась. И психологи, и философы говорят о том, что самым главным условием для того, чтобы человек вырос не винтиком в авторитарном государстве, не рабочей силой, а гражданином с собственным достоинством, человеком, способным радоваться жизни и быть ею удовлетворенным в сознательном уже возрасте, которого можно выпускать к другим людям, а не держать в тюрьме, – этим условием становится эффект сложившегося в детстве доверия к «ближнему кругу».

Ближний круг, семья учит его жизни, передает ему смыслы, традиции. То есть действительно от семьи теперь в воспитательном плане зависит очень многое. Должен быть близкий взрослый, а не, к примеру, профессиональный специалист по беспризорникам, как это было после революции. И это должна быть все-таки мама, а не человек со стороны. Поэтому пусть она сидит в отпуске по уходу за ребенком. Так должно быть; и, наверное, так оно в основном и есть. 

А вот откуда взяться таким – внимательным, душевным – мамам? Если они произошли из старой традиции, где, грубо говоря, женщины выписывались из роддома сразу на работу? Потому что их мамами (и папами) не воспитывали. Где он, заботливый, осознанно ведущий за собой родитель? Тот, кто берет на себя всю полноту ответственности за ребенка? Таких не так много, потому что нет образцов. Вот и получается, что для детей, которым не повезло с мамами и с папами (а «на сломе концепции» таких немало), нужны другие взрослые, которым до этого ребенка было бы хоть какое-то дело.

Сегодня семья выступает центром новой педагогики

Поэтому я по-прежнему считаю, что школа могла бы очень здорово помочь в воспитании будущих поколений. Но не всякая, а та, которая бережет и пестует способных вести за собой неравнодушных к ребенку взрослых. Неважно, с педагогическим образованием или без него. Потому что равнодушный взрослый намного хуже, чем если бы рядом вообще никого не было. Раз приходишь в класс и тебя ребенок видит, то ты уже воспитываешь. А он видит сущностное. В том числе, и то, что ты сам бы охотно в себе не замечал. То есть учитель – опасная профессия.

Действительно, мы на сломе. Экономически развитые страны пережили его на несколько десятилетий раньше. И там уже школа не имеет такого большого значения, потому что есть множество организаций, которые помогают именно семье готовить именно к ЕГЭ. Просто учить детей так, чтобы они влюбились в культуру своего народа. Именно она и составляет содержание общего образования. Мы видим новую тенденцию, еще и усиленную пандемией – да, сегодня семья на самом деле выступает неким центром новой педагогики. Родители все меньше доверяют сегодняшней «реформированной» школе. 

– В интервью нашему сайту вы сказали, что 80% российских учителей считают себя жертвами буллинга. В связи с этим команда исследователей под вашим руководством предлагает 33 способа действий педагога, если ребенок его провоцирует. Но всегда ли взрослый понимает, что он жертва «неуставных отношений»?    

– В качестве документального примера приведу свой разговор с коллегой Натальей Петровной. Очень глубокий специалист с университетским образованием, 8-летним стажем школьного психолога вдруг размышляет: не уйти ли ей из школы, где у нее налажены хорошие отношения с учителями, администрацией, родителями, детьми?

О чувствах учителя и сфере его полномочий  

Она говорит, что ее сослуживцы глубоко убеждены в том, что поведение детей — это не их сфера полномочий. По ее словам, школа превращается в организацию, которая сняла с себя ответственность за образ мыслей и чувствований ребят, пытается переложить ее на родителей, открыто это декларирует. Но поскольку данная позиция не соотносится с реальностью, где дети попадают в поле коммуникации со взрослыми, и эти взрослые должны все-таки оставаться для них желанными собеседниками, лидерскими фигурами, возникает некая поломка в отношениях первых со вторыми.  

Рассказывает: к ней, психологу, учителя приводят детей, которые «плохо ведут себя на уроке». Полагая, что это задача психолога – разговаривать с родителями. Или объяснить самому возмутителю спокойствия, что на уроке надо вести себя хорошо. То есть учителя массово и повсеместно не готовы обсуждать такую тему: «А почему ребенок ведет себя плохо на твоем уроке? Может быть, он скучный? Или, возможно, этот ребенок отличается от большинства детей в классе?»

И вот эта совершенная потеря интереса ко всему тому, что не является формальным, со стороны преподавателей, приводит к ряду довольно печальных последствий. Во-первых, перегружены школьные психологи. Они назначены теми единственными собеседниками, которых должны интересовать чьи-то чувства, мотивации или их отсутствие. Во-вторых, дети активно сами перенимают учительский стиль. Они больше не интересуются сутью вещей, только поверхностным...   

Конечно, учителей можно понять. Многие из них всерьез подумывают о том, чтобы бросить эту систему, несмотря на то, что им здорово подняли зарплату. Потому что об их чувствах в школе тоже никто не думает. А если они постоянно находятся в ситуации стресса, дискомфорта, отсутствия поддержки или понимания при накладывании все новых «Ты обязан», то во многих отношениях дезориентированы и истощены.  

– Если позволите, здесь очевиден некий перехлест. 

– Не забывайте, что это мнение психолога Натальи Петровны, а не мое. Когда я ее слушала, вспомнила один эпизод из собственной жизни культурного международного туриста. В Италии я поднималась по лестнице на вершину Пизанской башни. А она, как известно, немного наклонена по отношению к линии горизонта. Преодолевая этаж за этажом, потихонечку нарастает странное ощущение, что с тобой не все в порядке. Ведь и окна, и ступени, и перила в этой башне, все делает угол в 3,99°. А ты все еще ориентируешься по инерции на свой нормальный центр тяжести и на гравитацию. В результате испытываешь и тошноту, и растерянность. Хочется понять, имеешь ли ты право продолжать держаться за собственные ощущения и привычные рефлексы? Или это становится опасным для жизни?  

Конечно, поднявшись на смотровую площадку этой прекрасной башни, видишь горизонт и понимаешь: с тобой все-таки все в порядке. Это я говорю к тому, что сегодня педагог почти постоянно ощущает себя внутри Пизанской башни.  

А при сохранении такого тренда, к сожалению, абсолютно точно прогнозируется взрыв буллинга в школах. 

Богатейшая палитра авторских педагогик

– Сегодня на каждом шагу слышишь о том, как талантливы наши учителя. Скажем, в Финляндии, по словам экс-министра просвещения РФ Ольги Васильевой, охотно пользуются многими методическими наработками российских преподавателей. То же самое в Швеции, где общественные школы необычайно отзывчивы на ценный опыт. Но, возможно, нашему собственному менталитету «публичная миссия» образования не очень близка? 

– Почему же не близка? Я не знаю другую страну, в которой была такая богатейшая палитра авторских педагогик, авторских школьных устройств, выдающихся педагогов. Это было в 1980-е годы, несмотря на застой, было в 1990-е, несмотря на нищету. Сейчас авторская педагогика практически исчезла. Может быть, она не приживается в Пизанской башне? 

Ситуация крайне сложная, да. Однако это вовсе не значит, что надо опускать руки. Пока мы с вами живы, руки мы не опустим. И, оставаясь верными самим себе, будем подобны врачам. Да, понятно, что пациент сильно болеет. Понятно, что нет верных лекарств. Но есть я, мой профессиональный взгляд, моя вера в детей и воспитателей, опыт, в конце концов. Будем искать островки живого и здорового и их сохранять.

 

Поделиться в социальных сетях или отправить ссылку по почте: